В небе ничто не движется, движется земля. Земля поворачивается на пятнадцать градусов в час, поэтому четверть часа открытого затвора рисует каждую звезду короткой дугой, чуть меньше четырёх градусов, а целый час оставляет такую, что её можно отмерить большим пальцем. Куда направлен объектив, то и определяет форму: у полюса дуги стягиваются в тесные окружности вокруг неподвижной точки, а звёзды у небесного экватора оставляют длинные, почти прямые линии.
Большинство таких снимков давно не одна очень длинная выдержка. Четырёхчасовой кадр накапливает тепло матрицы, и одного самолёта поперёк хватает, чтобы его испортить, поэтому делают несколько сотен тридцатисекундных кадров и потом складывают их. Шов виден, если камера делает паузу между кадрами: вместо сплошных дуг выходит пунктир, и каждый пропуск — это секунда, которую затвор простоял закрытым.
Размазать звезду значит и размазать её цвет, поэтому треки выходят окрашенными: оранжевые у холодных звёзд, бело-голубые у горячих — разница, которую глаз не удерживает в одной точке света. На экране это читается как необычно спокойное движение, ведь оно уже целиком состоялось; кадр хранит запись, но не хранит перемещения.
